1 Эрих, хочешь поехать в Советский Союз? — Побледнев от волнения и стыда, Тронув рукав, который пуст, Он шепчет: — Меня не пустят туда. — А в памяти вой сталинградской метели, Стрельба из развалин, огонь от реки, Вновь мучительно заболели Пальцы левой руки. Пальцы руки, которой нет Вот уже девять лет. Он смотрит вокруг — леса, бетон. Домна тянется в облака. — Я на работе, — говорит он. — Ничего, заменим пока. Советский Союз велик и широк. Исподлобья глядит однорукий солдат. — По какой поедем мы из дорог? — По той, которая в Сталинград. Крепок воздух весенний и горек на вкус. Секретарь прикоснулся к плечу. — Эрих, хочешь поехать в Советский Союз? — Хочу! 2 Поезд идет, километры летят Дорогой недавних битв. Ночью, пока его спутники спят, Однорукий солдат не спит. Солдатом он стал в восемнадцать лет. Мимо сожженных сел Вместе с другими кровавый след Его к Сталинграду вел. С детства ему объяснили, что он Миром править рожден, Что дело его идти вперед, Что низшая раса вокруг живет. И он бежал вперед в темноте С автоматом на животе. Города и села навстречу летят — Человеческий мирный быт. Пока его спутники ночью спят, Однорукий солдат не спит. И снова встает на его пути Та, что руки скрестила тогда. Ей, должно быть, нет тридцати, А она седа. Женщина смотрит на них в упор Из-под густых бровей. — Проклинаю вас, и ваших сестер, И родивших вас матерей! — Жена партизана, босая в мороз, Стоит. В крови тряпье. Герр оберст, бросив бесплодный допрос, Выстрелил вдруг в нее. Куда бы ни шли они с этих пор — Гремело из всех дверей: «Проклинаю вас, и ваших сестер, И родивших вас матерей!» Он глядит из окна в ночную тьму, Нет прощенья ему. Перед каждой хатой он виноват, Где нет отца, где мать седа, — Он — чужой, незваный солдат, Убивать приходивший сюда. Он потным лбом к стеклу приник, Тяжел непомерный стыд. Качает головой проводник — Третью ночь однорукий не спит. 3 Сталинград! Он был давно уже взят, Если сводкам берлинским верить, Когда с маршевой ротой свежих солдат До него добрался Эрих. Глотки спиртом залили им И, пьяной гурьбой Проведя по снегам, по ходам земляным, Сразу бросили в бой. Ему приказали: «Убей! Добей! Все — в пепел, все — в прах и в тлен!» Перед ним дымились груды камней, Глазницы черных стен. Сталинграда не было. Но он был. Разрушенный, он стоял. Каждый камень гранатой и пулей бил, Каждый сугроб стрелял. Внезапно, вспышкой озарена, Навстречу ему качнулась стена. Его из траншеи рвануло вперед. Забило землею рот. Что это — бомба? Огонь навесной? Взрыв гранаты ручной? Он не знает, не помнит. Дымный рассвет. Только сутки он здесь. Он жив или нет? В белой тьме вокруг не видно ни зги. Метель скрипит или это шаги? Ему повезло — как ему повезло! — Обмороженный, был он отправлен в тыл. В полевом лазарете, войне назло, Кто-то руку ему отхватил. Он пришел в себя. Губы его солоны, Нет руки — значит, нет войны. Нет войны — значит, он, живой, Возвратится в Берлин домой. Однорукий заснул спокойным сном. И во сне ему спился дом — Котенок мурлычет, свет горит, Не окопы — кофейник паром дымит. Через два часа он проснулся в поту. Каждый день надо стягивать пояс все туже. На любом заводе, в любом порту Однорукий слесарь, кому он нужен! С детских лет ему объясняли, что он Миром править рожден. Но мир не захочет спину подставить. Это Эрих знает теперь назубок. Да и он никем не желает править, — Дайте парню работу и хлеба кусок. Он в Берлине. Голод стучит в окошко. В бомбоубежище путь недалек, — Мать не дошла — умерла под бомбежкой. В инвалидной команде скуден паек. Будущее? Его для Эриха нету. Что в мире? Он в руки газет не берет. Походив по дымному белому свету, Он знает, что Геббельс в газетах врет. И когда к Берлину издалека Русские прорывались войска, Он знал, что это возмездье идет, Его настигая, ему грозя, И этот неотвратимый приход Остановить нельзя. Но вот свершилось: Они пришли, Те, кто считались его врагами, Взломав неправду его земли Танками и штыками, — И он, поднимавший на них автомат, Не убит, не брошен в тюрьму. Берлинский городской магистрат Предложил работу ему. Он — табельщик. Место нашел свое. Учиться пошел однорукий солдат, Десятник — он строит людям жилье, Возводит Осткомбинат, И если жизнь посмотреть по годам — Вся она делится пополам. Вместе с домом, который построил он, С домной, поднятой из земли, Новая правда, новый закон В сердце его вошли. Никогда он в будущее не глядел Так спокойно, как в эти года. Никогда он песен таких не пел, Не был счастлив так никогда. Но господином и не рабом — Хозяином стал он в краю родном. И новая боль сжимает грудь, По ночам не дает уснуть: Германия — родная страна — Надвое рассечена. А он — немец всем существом своим, И не может быть никем другим. Он хочет, чтоб всюду один был закон, Чтоб за Эльбой жили так же, как он, Чтоб в Руре смеялись в каждом дому, Чтоб из Гамбурга ездили в гости к нему. Чтоб любой, кто желает людям добра, Имел работу, был сыт. — Эрих, ты спишь? Проснись, пора! — Нет, он не спит. — Эрих, вставай, — ему говорят, — За окнами Сталинград. — Он вскочил, как пружина, собранный весь, Он каждый камень узнает здесь. Он отыщет стену, траншеи след — Прошло так немного лет. Он к окну кидается. А за окном Белый пятиэтажный дом. На стеклах солнечный огонек, Балконы обвил зеленый вьюнок. А рядом дома еще лучше, чем этот, Прочного камня, веселого цвета. Силуэт завода-богатыря… Эрих не помнит, он был или не был? Это трубы «Красного Октября» Дышат в весеннее небо. А улицы зеленью льются на Эриха — Дерево к дереву, дерево к дереву. Он отвел от окна пораженный взгляд. За сто лет меняются так города. — Нет, — сказал он, — это не Сталинград. Я не был здесь никогда. 4 Тополя, тополя, и акации рядом. Каждый дом, каждый тополь — бессонный труд. Над Волгой, солнечным Сталинградом Немцы идут. Немцы идут там, где только что вырос Новый дом, новый цех, новый сад. Вместе с другими улицей Мира Идет однорукий солдат. Площадь Победы. Волненьем полно, Бьется сердце. Дрожит рука. Эрих видит окно, За которым небо и облака. Не здесь ли? В глазах от солнца резь. Он ищет приметы… Нет, не здесь. Он трогает черную стену рукой, — Весь Сталинград был тогда такой. Рядом с черной стеною сирень в цвету, Впереди еще окно в пустоту. Но это стройка… Что здесь растет: Театр, гостиница, школа? Эрих одной рукой берет Кирпич, большой и тяжелый. Пот выступает на лбу. Горячи, Стучат виски, стучат виски. Как мог он радоваться, что врачи Его оставили без руки? Как руки сейчас на земле нужны, Чтоб не было больше войны! Он в стену кирпич кладет с трудом — Пусть дружба дом укрепит. Женщина со строгим лицом «Спасибо» ему говорит. Женщина… Стать ее легка, Хоть руки знали много труда. Ей, должно быть, нет сорока. А она седа, совсем седа. Она глядит на него в упор Из-под густых бровей. Так же бесстрашен этот взор, Только глаза еще голубей. — Это вы, — задыхается он, — это вы… — Что он хочет, немец с одной рукой? Он тельманку рвет с головы. Смотрите — да он седой. Она не может его понять, Вдруг вставшего на пути, А он говорит ей тихо: — Мать, Прости… Сталинградское солнце, всю землю залив, Распушило сирень. С Волго-Дона доносится взрыв. Это мир. Это завтрашний день. И только от Волги в жару и в туман, В память дней, о которых земля не забудет. С пьедесталов глядят на Мамаев курган Танковые орудия.