В 1930, окончив филол. факультет ЛГУ, уехала на журналистскую практику — сначала на Кавказ, затем в Казахстан. О многом из того периода жизни она рассказала в своих первых очерковых книгах: в «Глубинке» (1932), повести «Журналисты», «Зерна» (1935), рассказе «Ночь в «Новом мире» (1935), «Пимокаты с Алтайских» (1934). По ее словам, она многим обязана своим учителям — М.Горькому, С.Маршаку, Н.Тихонову, К.Чуковскому. Многим она была обязана и своему второму мужу — Н.Молчанову, литературоведу.
В 1938 у нее умерли обе маленькие дочери, а в конце того же года она была арестована.
Она провела в тюрьме около 7 месяцев. В тюрьму попала беременной, но от избиений на допросах родила мертвого ребенка. Тюрьма, тяжелое общенародное горе, которое в это время запечатлевалось в «Реквиеме» А.Ахматовой, многое ей открыли. Когда-то, чуть не в детстве, она написала «Каминную дудку» — необъяснимо пророческое стих, о своей судьбе. В ней говорится, что сначала дудка была глиной, которую везли в телеге, потом ее обжигали в огненной печи, и, пройдя через огонь, она стала звонкой. Б. рассказывала один из эпизодов своих тюремных страданий — как ее везли по тюремному двору на телеге в больницу и как потом, едва оправившись, она пела вместе с сокамерницами антифашистские песни. У нее был высокий чистый голос — голос каменной дудки.
Муза Берггольц — Мельпомена, дочь Зевса и Мнемозины, музы Памяти. В одной руке она держит трагическую маску, в другой — меч. Пройдя через тюрьму и вглядываясь в близкую войну, Берггольц в конце 1930-х ощутила в своей душе все три ипостаси Мельпомены; трагическая маска уже вплотную приблизилась к ней, память вобрала в себя и настоящее и будущее («Большое Время»), слово изострилось, предчувствуя битву.
Но у нее была и русская эмблематика, найденная, как ни странно, тоже в юности, казалось бы, солнечной и счастливой: «Полынь, полынь, моя трава, / На всех путях лежит...» («Но сжала рот упрямо я...»). Полынь в стихах Б. так же глубоко символично, как роза у А.Ахматовой или рябина у М.Цветаевой.
Главное, что пришло к Берггольц в испытаниях конца 1930-х, — ощущение слитности с народом, его жизнью и бедой, из которых главная, война, еще впереди. В духе высокой трагедии зазвучали тогда стихи не одной Берггольц. Важным поэтическим и общественным событием была книга Н.Тихонова «Тень друга», стихи И.Эренбурга, А.Ахматовой («В сороковом году»), П.Антокольского. Берггольц пишет большой цикл стихотворений «Европа. Война 1940 года». Он посвящен И.Эренбургу. Здесь Берггольц заговорила как поэт высокого трагедийного звучания. Если предшествующие стихи были горестными, то произведения этого цикла обрели широту дыхания и полнозвучие голоса. Она пишет о толпах обезумевших матерей, о детских обугленных ручонках, о темной ночи, распростертой над Европой, о темно-красных реках, несущих людской прах. Вскоре все это возникнет и на российских выжженных просторах, а также и в ее родном городе, трагедия которого превзойдет все известные в истории масштабы. Она писала о Европе, но пророчила о своей собственной стране.
Берггольц, как известно, стала символом блокадного Ленинграда. До войны она была малоизвестна, и потому ее необычайный факельный взлет многим казался неожиданным. На самом деле внутренне, духовно, душевно и поэтически, она была готова к своему подвигу. С авг. 1941 Берггольц стала работать в Ленинградском радиокомитете. Сейчас на стене этого здания — ее барельефный потрет и живые цветы. Работа ее на Ленинградском радио имела для его жителей и для войск колоссальное значение. Когда страдания города, лишенного хлеба, воды и света, перешли все мыслимые пределы, именно голос Берггольц, ежедневно звучавший в омертвелых квартирах, оказывался особенно дорог. Есть много свидетельств того, как слово Берггольц спасало людей от смерти. Берггольц, недавнюю комсомолку, молодую коммунистку, называли «ленинградской мадонной», подвижницей, святой. «По вершинам, вечно обнаженным, / Проходила жизнь моя, звеня... / И молились Ксении Блаженной / Темные старушки за меня...» («По вершинам, вечно обнаженным...»).
Стихи Берггольц тех трагических дней были строги и скупы на слова, в них не было ни особой инструментовки, ни, тем более, богатства красок, они были аскетичны и просты. Всего две краски: белая, как снег, и черная, как дым городских пожарищ, а голос, с трудом пробивавшийся сквозь треск радиоэфира, бывал доверительно тих.
В годы блокады и войны Берггольц написала много лирических стихов, вошедших в книги «Ленинградская тетрадь (1942), «Ленинградская поэма» (1942), «Ленинградский дневник (1944), «Ленинград (1944), «Твой путь» (1945); часть радиовыступлений собрана в книге «Говорит Ленинград» (1964).
Наряду с лирическими стихами Берггольц написала несколько поэм: «Февральский дневник» (1942), «Ленинградская поэма» (1942), «Памяти защитников» (1943), «Твой путь» (1944). Их она тоже читала по радио или вставляла фрагментами в радиовыступления. Особое место занимает поэма-реквием «Памяти защитников» — она многократно отозвалась затем и в различных стихах, и в книге «Дневные звезды» (1959), окончательно запечатлевшись, окаменев, в мемориальной надписи на Писка-ревском кладбище. Поэма «Твой путь», возникшая в блокадном городе, дала начало драматичным стихам послевоенных лет, отозвавшись неожиданно и своеобразно во многих произведениях (цикл «Перед разлукой», 1956).
Тема памяти, всегда существовавшая в художественном сознании Берггольц в очень широком диапазоне, была главнейшей в послевоенном творчестве. Она организовала и инструментовала большую поэму «Первороссийск» (1950), посвященную первой коммуне, возникшей на исходе Гражданской войны на Алтае, и монументальную героико-роман-тическую трагедию «Верность» (1954).
Первые послевоенные годы, как, впрочем, и последующие, были нелегкими для развития реалистической, правдивой литературы. Т.н. «теория бесконфликтности», стремление политического и литературного руководства сгладить и подлакировать военную историю и современность Берггольц переживала тяжело и неоднократно выступала в печати и на собраниях СП с бескомпромиссными требованиями правдивости, честности и искренности.
Автобиографическая повесть «Дневные звезды» (1959) была самым ярким и совершенным произведением в лирико-испове-дальной прозе, начавшей, не без влияния этого произведения, бурно развиваться в 1960-е. Формула «самовыражения», выдвинутая Берггольц в одном из выступлений, стала внутренним идейно-эстетическим стержнем этой книги, широко распахнутой как в прошлое автора и страны, так и в настоящее и будущее, образовав то «Большое Время», что и является главным героем повествования. Книга лирична и существует на самой грани стиха — она поэтически субъективна, эмоциональна и страстна. Сама Берггольц вспоминала в связи с нею — как некий ориентир и масштаб — «Былое и думы» А.Герцена.
Естественно, что бескомпромиссность Берггольц ее правдивость, искренность, отстаивание «самовыражения» вызывали яростные нападки со стороны охранительной критики. В статьях «Разговор о лирике» (1953), «В защиту лирики» (1954) и в выступлении на XI съезде советских писателей (1954) она полемизировала с ними (особенно с Н.Грибачевым и А.Софроновым), отстаивая право художника на творческую свободу. Она же первой подняла вопрос о необходимости пересмотра догматических Постановлений ЦК партии 1946–48. Она считала, что в них был нанесен удар по обоим крылам искусства, по трагедии и комедии. «Дневные звезды» Берггольц считала своей главной книгой. Над 2-й частью она работала до последних дней своей жизни. Фрагменты этой так и не законченной части были опубликованы в 2000 в книге «Встреча».
Берггольц вошла в историю русской литературы XX века как крупный и своеобразный художник, запечатлевший важнейшие страницы жизни своей страны. Ее творчество было примером сопротивления режиму сталинской эпохи. В литературно-общественной памяти своих современников и новых поколений она навсегда останется символом героического блокадного Ленинграда. Подобно А.Ахматовой, создавшей «Реквием» миллионам узников тюрем и концлагерей, Берггольц создала реквием сотням тысяч погибших ленинградцев. После смерти она хотела быть похороненной на Пискаревеком кладбище — вместе с 600000 блокадников, которые, безусловно, слушали, не могли не слушать ее голос. Но и это ей было запрещено.